Славился он повсюду. Люди боялись его и мстили пинками, которые доставались ему и от грубого полицейского, и от доброго священника, и от неотесанного пономаря. Преследование святош, скандалы с полицией, постоянное участие в неблаговидных делах какой-нибудь шайки и соответствующие манеры — все это восторжествовало над его врагами. Таким образом, он оказался неосознанным воспреемником самых лучших идей добрых правителей, хотя бы, скажем, той порочной атмосферы, которой, слегка подпортив свои благородные задатки, ему пришлось дышать всю жизнь. 

Так вот и случилось, что однажды в зимний день, а точнее в последнее воскресенье на масленице, засунув руки в карманы брюк, то есть в то место, где должны бы были находиться карманы, да в конце концов это неважно,— засунув руки в дыры на брюках, Пипа наблюдал, как течет жизнь и как тихо и грустно ложится снег на грязную каменную мостовую Эстремадурской улицы. Эта улица была привычным местом, где Пипа совершал свои подвиги,/^иждившиеся на его гастрономических интересах. Весь отдавшись фантазии, Пипа думал о том, что снег накрывает ему постель на эту праздничную ночь — очень чистую простыню поверх гранитного матраца, на котором он обычно отдыхал. Хотя мальчик и имел, как того требует закон, постоянное место обитания — жилище своих господ родителей, он был любителем позднего возвращения домой. А его мать дверь закрывала очень рано, потому что хозяин дома был беспутным пьяницей, и если он оставался на улице, то уже не имел возможности надавать пинков достойной матери семейства, как это бывало, когда ему удавалось добраться до тепла домашнего очага. Таким образом, и отец, и сын частенько ночевали вне дома. Первый, возможно, и в тюрьме, а второй — там, где застигала его ночь, и бывало, он укладывался просто посреди улицы. Из-за этого Пипа вовсе не считал себя несчастным. Все казалось ему вполне естественным, ибо было признаком его ранней самостоятельности, чем он очень гордился. Но вот с чем он никак не мог смириться, так это с тем, что уже подходило к концу карнавальное воскресенье, а он никого еще не разыграл, и не нарядился (а как ему этого хотелось!), и не навредил ни одному из своих постоянных врагов — будь то представитель церкви или правительства. Уже было поздно, около четырех часов вечера, а так как погода стояла плохая, очень скоро могло стемнеть. Город казался вымершим: ни ряженых, ни шума, ни колотушек, никто не играет в снежки. Пипа был возмущен таким равнодушием и скукой. Куда подевался народ? Почему никто не появляется, чтобы воздать должное его шалостям? Разве он не имеет права обманывать всех подряд, начиная с сапожника и кончая королем? Но прохожих не было. Все дрожали перед ним. Люди заперлись в своих домах возле теплого очага и не желали встречаться с Пипа — их жертвой в течение всего года. Теперь, в короткие мгновения отмщения, которые предоставлял ему карнавал, они боялись его бича. Обогреться Пипа было негде; если он так и будет стоять неподвижно, то превратится в ледяную глыбу. Хоть бы одна живая душа прошла. Он мог бы бросить большой снежок вслед старшему полицейскому, которого считал чуть ли не губернатором. Просто так, лишь бы согреть руки. Пипа вообразил, что руки могут согреться от холодного снега. Ему очень хотелось, очень была нужна хоть какая-нибудь причина, чтобы сдвинуться с места, побежать и согреть ноги. Но никого, кругом никого не было, даже полицейских. Не находя, над кем бы поиздеваться, он решил напасть на самого себя. Поставил на снег большой камень, отступил на несколько шагов и, зажмурившись, кинулся вперед, пока не споткнулся о край камня. Расставив руки, он упал на белую простынь. Так он раскрыл себе постель. Минуты две хитрец, не двигая ни руками, ни ногами, словно замертво, лежал, крестом распростершись на снегу. Затем очень осторожно, чтобы вновь не насыпался снег на образовавшийся отпечаток, стал подниматься. С улыбкой разглядывал он, что получилось,— великолепное распятие. Правда, очень маленькое распятие, потому что Пипа, несмотря на свои двенадцать лет, ростом был с восьмилетнего ребенка. 

— Эй ты, шельмец! — вдруг услышал Пипа издалека крик прачки, сеньоры Софии.— Вот уж, никакой одежды на вас не напасешься, видела б тебя сейчас твоя мать, такую оплеуху... 

Пипа встрепенулся. Сеньора София! Как же он забыл, что эта искупительная жертва может находиться совсем близко! Словно волк, увидевший на заснеженных склонах горы отбившуюся от стада овцу, Пипа ощутил во рту сладость идущей к нему прямо в руки, словно свалившейся с неба возможности хорошенько напроказить. Неуважительно жестикулируя, насмешливо подмигивая и высовывая язык в ответ на угрозы женщины, он тут же смекнул, что можно натворить. 

Затем он медленно, с добродушным видом стал приближаться к сеньоре Софии, а когда оказался возле нее, встряхнулся, как длинношерстная собака, и снег, прилипший к его одежде, посыпался на интриганку. 

Эта ябедница несла на голове широкую корзину, в которой лежали чистые накрахмаленные нижние юбки, отороченные тонкими кружевами. Прачка от возмущения затряслась, корзина упала на землю, и все белье попадало на снег. Пипа мгновенно, точно Юлий Цезарь во время боевых действий, подобрал несколько красиво вышитых юбок и на бегу, как сумел, нацепил их на себя. Он летел по длинной Эстремадурской улице, косо поднимавшейся вверх. 

Сеньор Бенито — Эль-Дотор, как его называли,— торговец старыми книгами, держал в городе единственную в своем роде лавку в самом конце Эстремадурской улицы. Пока сеньора София, достойная супруга торговца, исходила в начале улицы криками, которые разве что с помощью какого-нибудь акустического чуда мог бы услышать ее супруг, Пипа, уже находясь в лавке, молча и с уважением, которого заслуживают храм науки и сосредоточенность ученого, приближался к старинному кожаному креслу. Славный Дотор, с огромным животом, втиснувшись в это кресло, отдыхал, сосредоточенно переваривая не очень-то ясную ему мысль из старинного фолианта, который держал в руках. Умнейший торговец ^беспрерывно читал. Его энциклопедическому уму доступны и интересны были любые темы. Для него порядок чтение определялся случайностью; скорее, правда, не случайностью, которая, как говорят государственные мужи, вообще-то не существует. Порядок этот находился в тесной связи с экономическим состоянием некоторых военных, студентов и прочих представителей неимущих классов. В конце каждого месяца душа сеньора Бенито погружалась в изучение сообщений на страницах «Военных ведомостей». Эту газету подкидывал ему какой-нибудь проезжий офицер, так же, как овца оставляет клок шерсти на колючем кустарнике. Но самым обильным был урожай, который доставался ему от студентов начальных курсов. Остается только удивляться, как прилежно, с присущим ему дарованием, он погружался в изучение арифметики по Кардину, географии по Паласиосу и других произведений выдающихся умов человеческих. Эль-Дотор читал в очках, но вовсе не потому, что был дальнозорким, а из-за того, что текст, который он смог бы уразуметь, должен был быть напечатан буквами, величиной с кулак, что и достигалось увеличительными стеклами. Он как бы пережевывал все, что читал, и бормотал вполголоса, точно так же, как в церкви хором произносят молитву. Не слыша своего голоса, он не понимал, что написано. И наконец, чтобы перевернуть страницу, он пользовался мокрым способом, то есть обильно смачивал палец слюной. Несмотря на все это, его слава ученого утвердилась давным-давно, и он умел эту славу искусно поддерживать: говорил мало и осмотрительно, всегда готовыми формулами, которые изредка сам придумывал, а чаще извлекал из книг античных мудрецов. Так, он цитировал Сенеку, рассуждая о достоинствах больших костистых рыб меро, которые предпочтительней, чем тонкая длинная мерлуза.