— Можно войти, дон Опандо? 

— Входи, дивная вестница небес,— произнес он, отличавшийся велеречивостью и исключительным в любезностях.— Входи, входи же. 

В самом деле, если вошедшая и не была вестницей небес, она, вне всякого сомнения, была очаровательнейшей вестницей любви. Это была девушка во цвете своих семнадцати лет, с тонкой талией, самым гибким женственным станом, какой только могла бы запечатлеть кисть художника, с прелестным лицом, иссиня-черными глазами, самым лукавым в мире взором, с пышной гривой черных, как смоль, волос, таких густых и длинных, что мантиль-я из тафты, отделанная каталонским гипюром, не могла укрыть их, и волны волос легко и естественно ниспадали с одной и другой стороны на два маленьких трепетных лимона, обозначавших ее волнующуюся грудь. Увидев ее, дон Опандо, уже изобразивший описанную ранее зрительную трубу, воскликнул: 

— Прекрасная Беатрис, сладчайший миндаль рая, что привело тебя в столь поздний час в эту унылую келью? Если твой батюшка, мой друг Каньисарес, захотел видеть меня у себя в доме, достаточно было бы 

1 Изящество (лат.). 

посыльного, или слуги, чтобы призвать меня туда, даже если бы эта ночь была в десять раз чернее. Так что же случилось? 

Беатрис, не обращая внимания на его слова, вернулась к двери, плотно прикрыла ее и вновь подошла к дону Опандо, который, приняв самую выигрышную позу из тех, что он мог принять, сказал: 

— Пройди сюда между стульями и столом, сядем рядышком и потолкуем доверительно, по секрету. 

— Ничего подобного,— сказала девушка,— лучше, когда между собеседниками есть свободное пространство, пусть этот стол разделяет нас, и я буду говорить отсюда, с почтительного расстояния. 

И не медля ни минуты, она выдвинула стул и села с такой непринужденностью, что ей бы позавидовала Крестьянка из Вальекаса 1. 

— Дорогой друг дон Опандо,— продолжала она,— речь пойдет о неравном браке, о браке, в который подсыпали малость перцу. Касимиро, которого знает ваша милость, безумно любит меня, и я плачу ему тем же. Я богата, а он, хоть и беден, зато благородного рода и дальними узами связан с нашей семьей; вчера его родители приходили к отцу просить моей руки; но он, полагая, что женщинам, чтобы произвести потомство, надобно, подобно овощам, войти в рост и быть в цвету, сказал «НЕТ!» с истинно королевским величием, а я хочу оспорить этот приговор, даже если это будет стоить денег и обойдется мне в круглую сумму. Поэтому, зная ваш талант, ваше уменье улаживать подобные неурядицы, влекущие за собой сердечные раны и девичьи горести, я пришла воззвать к вашей изобретательности и умению, чтобы, так или иначе, меня обвенчали как можно скорей, несмотря на родительский запрет, и чтобы на следующей неделе состоялись смотрины, сватовство, помолвка и чтобы, соблюдая все обряды и церемонии нашей святой римской церкви, я стала бы законной супругой дона Касимиро Альварадо-и-Фоч де Кардона. 

Бесспорно, что-то чарующее и необыкновенное было в лице и движениях этого чертенка с соблазнительными формами, так как дон Опандо вновь соорудил свой зрительный прибор из пальцев и развлекался тем, что 

1 Крестьянка из Вальекаса — героиня одноименной комедии Тирсо де Молины (1571?—1648). 

соединял в своем воображении голос, жесты, внешность и манеры этой обворожительной маленькой сумасбродки. В конце концов, он был вынужден умерить свои восторги и, достав лист гербовой бумаги, тут же принялся тщательно выписывать что-то, а пока длилась эта процедура, он вел с юной Беатрис такой разговор: 

— Я не ручаюсь, что это произойдет так скоро, как тебе хотелось бы, однако это дело — моя забота, и даю тебе слово, что не успеешь ты прослушать и двух воскресных месс, как дон Касимиро будет твоим, в твоем безвозмездном, беспошлинном и полном распоряжении: он лично и его имущество со всеми обложениями, а посему подпиши этот документ. 

Говоря это, он изящным жестом протянул ей бумагу, а передавая перо для росписи, соединил и чуточку выдвинул вперед мизинец и безымянный палец, чтобы дотронуться до нее, и, на самом деле, его пальцы коснулись гибких пальцев нежнейшей руки Беатрис, которая улыбнулась, увидев, как дон Опандо вздрогнул от испытанного им ощущения, и, взяв перо, поставила свою подпись на документе с большей бесшабашностью и непринужденностью, нежели можно было бы ожидать от уроженки заштатного городка. Затем она вернула перо с какой-то плутоватой опаской, сиречь, протянула его, держа за кончик, чтобы соприкосновение не повторилось, и, улыбаясь по-прежнему, проговорила, вставая со своего места: 

— Оставайтесь с богом, дон Опандо; постарайтесь покончить с этой проклятой историей раньше, чем через две недели; вам же известно: я не нищая и не хочу умирать с большим состоянием, чем то, с которым я появилась на свет; а сверх всего, считайте, что каждый год на пасху у вас будут воротники и манжеты, вышитые вот этими ручками,— и она, как фокусник, взмахнула ими, повернув ладонями кверху, словно в руках у нее были букеты цветов, и добавила: — За мной еще богатое кружевное жабо. 

Пока дон Опандо собирался ответить, прекрасная говорунья уже исчезла, ускользнула, словно дуновение ветерка, не оставляющего следов на мостовой. 

— Проказница, ты доставила мне несколько приятных минут,— сказал себе наш герой,— да еще и дала мне в руки такой документ, который сравнится разве что с козырным тузом. Что ж, потерпим немножко, ведь 

я уже говорил, что выигрышные карты сами пойдут мне в руки. 

Не успел он подумать это, как бесшумно и осторожно приоткрылась дверь и в нее просунулась чья-то голова, украшенная парой сверкающих, как карбункулы, глаз, с искривленным лицом, ртом, похожим на жерло самой большой в мире пушки, внутри которого виднелись белые, как алебастр, зубы — ни дать ни взять кабаньи клыки.