— Но слушай, о какой жизни ты говоришь? 

— О жизни, — ответил я, — об этой, жизни. 

— Ты хочешь сказать, о революции? 

— Ну, предположим. 

— Да. Ее я люблю. А ты нет? Не правда ли? Она приподнялась и прикрыла грудь простыней. 

— Ты не рассердишься, если я скажу тебе одну вещь? 

Я тоже сел и стал шарить рукой по полу в поисках рубашки. Вынул пачку сигарет и спички. 

— Это ведь наивно, понимаешь? 

Я зажег сигарету, у меня дрожали руки. 

— Что наивно? 

Я выпустил струйку дыма и посмотрел в потолой. — Неужели ты думаешь, что я не заметила, как ты избегаешь говорить со мной о... — казалось, она искала слово, — рево-люции? 

Я посмотрел на нее. Тень тревоги легла на ее лицо. 

— Но как это можно, Рикардо! Мы отдали ей нашу юность, мы ей отдали все! Как же можно, чтобы сейчас ты повернулся к ней спиной, как сделал это мой... тот, кто был моим мужем? За что же ты тогда боролся? 

Я был готов разрыдаться, попытался взять ее за руку, но она отняла ее. 

— Это так, словно бы ты умер, — сказала она и горько заплакала. 

— Уже очень поздно, — пробормотал я и резким движением поднял голову; грудь разрывалась от острой, нестерпимой боли. Я встал и поспешно стал одеваться. Не застегивая рубашки, бросился к двери. Она смотрела на меня сквозь сЛезы. 

— Рикардо! 

Я остановился на пороге и обернулся, чтобы посмотреть на нее в последний раз. 

— Тебе на что-нибудь пригодится, если я скажу, что не переставала любить тебя до сегодняшнего дня? 

— Да, — ответил я, — мне это пригодится. Я повернулся и вышел из домика. 

Мой первый год в Соединенных Штатах прошел довольно грустно. Мы с Элизабет (кажется, я еще не рассказывал о Лиз, да, впрочем, и не стоит) поужинали в ресторанчике на пляже, а потом пошли в кино. Я купил «бьюик», правда, выпуска 59-го года, но в хорошем состоянии, и это позволило нам немного прокатиться вокруг университета. Мы свернули с шоссе, ведущего к аэропорту, и без особого энтузиазма занялись любовью на заднем сиденье машины. Целый год. 

И безо всяких известий с Кубы. 

Наступило 20 апреля. Было около одиннадцати утра. Я встал поздно и собирался за один день расправиться с недельной работой, которую следовало поскорее сдать в издательство. Скучнейший текст по аналитической геометрии. 

Зазвонил телефон. 

— Рикардо Вилья Солана? — спросили меня по-испански. 

— Да. Я вас слушаю. 

— Это не вы забыли светло-коричневое пальто в кинотеатре Капитоль? 

У меня перехватило дыхание, до меня с трудом доходило, что вот он — наконец-то долгожданный пароль из Гаваны! 

— Да, действительно, — скорее прошептал, чем сказал я. — Светло-коричневого цвета с черными манжетами. 

— Я жду вас завтра в десять утра в баре «Эйшес» на улице 8. Я вас знаю, вы меня — нет. Садитесь за столик подальше от стойки и спросите себе что-нибудь выпить. Я приду. 

— Спасибо, — ответил я. «Спасибо!» — подумал я. 

Я обнял ее. 

— Когда? — спросила она. 

— В пятницу. 

Мы сидели в скверике Сан-Мариано. 

— Через три дня, — прошептала ока. 

— Да, через три дня. 

Слезы из ее глаз падали мне на плечо. Я крепко прижал ее к себе. 

— Она значит больше, чем все мы. 

— Кто она? 

— Она, — ответил я. — Революция. 

— Значит, может быть, когда мы ее завершим... Я поцеловал ее полные слез глаза. 

— Да. Когда мы ее завершим. Наверное, тогда. 

Я хотел бы всю ее жизнь вместить сейчас в мою грудь. Но мы уже расставались. И вот мы уже далеки друг от друга. Так лежащий на земле камень далек от звезды, сверкающей в небе. 

Часть III 

ЖИЗНЬ 

...присвоить посмертно... 

ПЯТНИЦА 

До пяти часов ,утра он ездил по Манхэттену. Шофер сиял от удовольствия — счетчик показывал 22 доллара 80 центов. 

В пять двадцать он вышел у аэропорта Кеннеди. 

У аэропортов тоже есть свои часы сна и наиболее оживленной жизни, и хотя аэропорт Кеннеди никогда не просыпается,потому что никогда не засыпает, все же от пяти до шести утра он напоминает метро; накатывают и откатываются волны мужчин ж женщин, направляющихся в самые разные места страны, в самые разные города планеты — Атланта и Сингапур, Даккар и Лондон, Дели и Осло. 

Каждые двадцать-тридцать секунд громкоговорители извещают о прибытии или вылете самолетов. Рикардо смешался с человеческим муравейником, движущимся по километровому вес-ибюлю аэропорта. Он подошел к кассе национальных авиа-иний и закомпостировал билет на шестичасовой рейс в Майами. 

Там стояла небольшая очередь. Он протянул билет в окошечко. 

— Багаж? — спросил кассир. 

— Только ручной чемоданчик. Кассир проштемпелевал билет. Рикардо поискал вывеску кафе и направился туда. В толпе н не сразу заметил, что рядом с ним плечом к плечу идет какой-то человек. Лишь почувствовав легкий толчок с другой стороны, он сообразил, что происходит. 

Заблокировав его с двух сторон, шли двое мужчин. 

— Полагаю, ты меня помнишь, — тихо сказал один из них. — Когда мы виделись в последний раз, ты целился в меня из револьвера. А сейчас мой направлен на тебя. Иди и не вздумай что-нибудь выкинуть. 

Рикардо узнал одного из агентов, убивших Сан Хиля на Парк-авеню. 

— Куда мы идем? 

— Иди к той двери. 

Они повернули и направились к выходу номер 6, ведущему на стоянку машин. 

— Не спеши, —предупредил Чарли Мелтон. Они вышли на улицу. Лимонный «мерседес-бенц» стоял в самом конце. Людей здесь почти не было. Чарли вынул револьвер и подтолкнул им Рикардо. 

— Полезай, красавчик. 

Второй человек открыл заднюю дверцу машины, и Рикардо наклонил голову, словно собираясь сесть в нее. Но вместо этого он резко повернулся и кулаком ударил Чарли в лицо. Чарли выронил пистолет и навзничь упал на асфальт. 

Второй человек также выхватил револьвер, но не успел даже поднять его, как Рикардо швырнул ему чемоданчик в грудь, и человек упал. Рикардо бросился бежать, виляя между автомобилями, как можно ниже наклонив голову. 

Вслед раздался выстрел. Чарли сумел доползти до упавшего револьвера и дважды выстрелил'в бежавшего Рикардо.