- Как и её маму. 

— Я так и думал. А сейчас почему она с тобой не приехала? 

— Мне хотелось одной отдохнуть здесь пару дней. 

Мы сидели на песке, прислонившись спиной к стенке домика. 

— Уже почти двенадцать ночи, — заметил я. 

— Становится холодно. 

Я немного придвинулся к ней и обнял ее за плечи. Она вздрогнула, словно моя рука обожгла ее. Какое-то время мы сидели молча, вслушиваясь в монотонный гул волн. 

— Это правда, то, что я узнала, Рикардо? Вопрос меня удивил. 

— А что тебе могли рассказать обо мне? 

— Разное... 

— Ну а именно? 

— Что ты отошел от революции. 

— Кто тебе это сказал? 

— Неважно, Наши общие друзья. 

Я закрыл глаза. Любому другому, любой другой я бы ответил что-нибудь вроде: «Нашел (нашла) о чем говорить!» Ей я не мог лгать. Но не мог и сказать правды. Собрав все силы, я спросил ее: 

— Ты сама на стороне революции? Не так ли? 

— А ты нет? 

— Я тебя спрашиваю. 

— Как можешь ты меня даже спрашивать об этом? 

Я ничего не ответил. Мягко снял руку с ее плеча и поднялся. Помог и ей встать на ноги и взял за руку. 

— Пойдем, — позвал я ее. 

— Ты понимаешь, что я не хочу? — слабо сопротивляясь, шепнула она. 

Я мягко подтолкнул ее в комнату. Закрыл дверь и погасил свет. Подошел к ней вплотную и шепнул на ухо: 

— Подними руки... 

Медленно, очень медленно она подняла их, и я почти единым дыханием сдернул халатик. Обнял ее и вдруг понял, что с самого начала под халатиком ничего не было. 

В июне я ушел от отца Тони и поступил на другую, лучше оплачиваемую работу, которую мне устроил Оросман: переводчиком в издательство «Даймонд и Мейер». Я продолжал писать^ но 

теперь публиковал хвалебные статьи о Движении в «Альборада» — газетенке, издаваемой НРД. 

В то время в Майами существовало, по крайней мере, не меньше пятидесяти контрреволюционных организаций, грызущихся между собой. Среди этой клики НРД было не только самым активным, но и самым молчаливым. Именно Национальное революционное движение осуществило нападение на помещение кубинской миссии при ООН, обстреляло около Багамских островов греческое судно, державшее курс на Сантьяго-де-Куба, и готовило — морально и материально — высадку десанта в Лас-Вильяс. Кромо того, НРД было тесно связано с одной из банд, действовавших в Эскамбрае, во главе с Бенито Паруа. 

Для меня было нетрудно — правда, и не так уж легко — добиться того, чтобы Оросман стал считать меня своего рода «советником». Это, естественно, привело к известной ревности со стороны «ветеранов», а главное, — к открытой вражде с Орландо Конде Сантосом, которому было поручено поддерживать связь с бандой Паруа и заниматься делами Эскамбрая. 

В октябре 1964 года наши отношения настолько обострились, что стало ясно: вскоре один из нас окажется лишним. Оросман не подчеркивал своей склонности ни ко мне, ни к нему. Я решил перейти в наступление. 

26 октября было намечено совещание в главной резиденции НРД для обсуждения деталей операции по высадке в провинции Лас-Вильяс десанта в поддержку группы Паруа. 

Прежде чем Конде успел взять слово, встал я и сказал: 

— Мне кажется, что нет никакого смысла посылать какую-либо поддержку группе, которая уже не существует. 

Десять голов разом повернулись в мою сторону. Конде побледнел. 

— Я не понимаю тебя, Рикардо, — промолвил Оросман. 

— Я просто хочу сказать, что в Эскамбрае уже не осталось никого из наших. А этот самый Паруа, если он вообще когда-нибудь существовал, давно убит или схвачен. 

Конде вскочил: 

—А где у тебя доказательства, что...? 

Я оборвал его: 

— Ты не имеешь нрава, Орландо Конде, даже выступать здесь, потому что ты не знаешь, что же на самом деле происходит в Эскамбрае. Ты всех нас обманывал; а свой Эскамбрай можешь засунуть себе в задницу. 

Конде был сильный мужчина, и когда нас растащили, у меня из носа текла кровь и был подбит глаз, впрочем, и ему досталось. 

Оросман набросился на Конде. Он был так туп, что для него оказалось достаточно того, что я сказал. Он в крепких выражениях вспомнил Орландову мать и вышвырнул его с совещания. Конде не бросился на Оросмана только потому, что два масто- 

донта — Расьелито и Бомбон Эчеваррия — не отходили от того ни на шаг. 

Когда все успокоились, Оросман обратился ко мне: 

— А ты, Рикардо, что предложишь насчет Зскамбрая? 

Я выиграл битву. 

Этот эпизод сослужил мне двойную службу: первое — я поднялся на несколько делений выше по шкале ценностей Оросмана и, второе, — понял, что мне нужно уметь защищаться и в самом прямом смысле этого слова. 

В январе я записался в школу каратэ. Руководил ею родившийся в Сан-Франциско японец, которого звали Рио Монд. Ученики называли его Рэймонд, но только за стенами школы. Во время тренировок к нему следовало обращаться: сенсей. Уроки проводились три раза в неделю по четыре часа каждый и стоили 150 долларов ежемесячно. Это было довольно дешево, если принять во внимание, что обучение каратэ стоило в Соединенных Штатах очень дорого. 

Среди членов НРД моя слава энергичного, не боящегося резкого слова, но когда надо, хладнокровного человека росла. Позиции мои укреплялись, и сам Оросман в феврале 1965 года назначил меня ответственным за проведение операций Движения. 

Я открыл глаза и первое, что увидел, были два глаза в нескольких сантиметрах от моих, карие с красненькой глубокой точечкой зрачка. Она лежала рядом со мной и смотрела, как я сплю. Я улыбнулся, она улыбнулась в ответ. 

— Тебе не нравится, когда на тебя смотрят? 

Я ласково провел рукой по ее волосам, затылку, шее, спине. 

— Ты одна живешь? 

Она прикрыла глаза: 

— С дочкой. 

— Зачем я потерял столько времени и не искал тебя, Йоланда? 

Она открыла глаза, немного повернулась и легла рядом. 

— Завтра я уезжаю. 

— Как жаль, — ответил я. 

— Мы еще увидимся? 

— Не знаю. 

Я приподнялся на локте и долгим, спокойным поцелуем приник к ее губам. 

— Ты любишь жизнь, Йоланда? 

— Я еще не разобралась. 

Она замолчала и вдруг пристально посмотрела на меня.