— Ты из Гаваны? — вдруг спрашивает он меня. 

— Да. А ты из Пинар-дель-Рио? 

— Конечно. Только не из Артемисы. Я из местечка Пять Песо, его даже на картах нет. А тебя что, застукали? 

— Еще как! Я занимался этой забастовкой. 

— Да, свалить Батисту одной забастовкой трудно, — бросает он. 

— Ну, Мачадо, положим, однажды свалили, — возражаю я. 

— Тогда все шло по-другому. 

— Это еще почему? 

— Другие времена. 

— Да нет, все одно. 

— Ну не думай, приятель. 

Спускаться легче, чем подниматься. Правда, не всегда: крутизна отшвыривает тебя, тащит, толкает вниз, нужно ползти, цепляясь за стволы и ветки деревьев, глубоко вонзать каблук сапога в землю. 

Моря еще не видно. Артемиса идет впереди метрах в пяти-шести. Похоже, ему легко сползать со склона; он движется мелкими прыжками, я вижу не его, а только его тень, которая молчаливо скользит вниз. 

Интересно, около солончака они поставили часового? 

Артемиса гасит окурок о землю. Вокруг нас царит тишина, только смутный шепот гор пронизывает глухой мрак. 

— А как там, в Гаване? — вдруг спрашивает он. 

— На военном положении, — отвечаю я. 

— Ну это-то понятно. Только я о другом... Что о нас там говорят? 

Мне кажется, что в это «нас» он меня не включает: я был — и почти еще остался человеком, боровшимся в городе. Он же имеет в виду ветеранов Сьерра-Маэстры. 

— Это ты о тех, кто в Сьерре? — на всякий случай спрашиваю я, хотя заранее знаю ответ. 

— Ага. 

— Говорят, что в них наша надежда. 

Я слышу, как он почесывает бороду, словно кто-то ногтями проскребает бурьян. 

— Вот и я то же думаю, — наконец бросает он. 

Не знаю, обо что я споткнулся, скорее всего о какой-то корень, но я кубарем качусь вниз, и именно Артемиса бросается между моим телом и обрывом. Потом помогает встать на ноги. 

— Уцепись посильнее, приятель. 

— Да стараюсь. 

Вот я уже уцепился, поправляю свой автомат на плече и снова принимаюсь спускаться вниз по склону. 

- А семья у тебя есть? — спрашивает он, 

— Жена, дети, что ли? — Ага. 

— Нет, — отвечаю я. — А у тебя? 

— У меня-то есть. Двое щенков. Они в Гуанахае с дедами. 

— А чем ты занимался? Он долго мне не отвечает., 

— Поисками работы. А ты? Я молчу. 

— Еще час, и мы будем в лагере.. 

— Ну и слава богу, — бросаю я, — Черт знает сколько весит этот мешок. 

— Вот и пляж, — шепчет Артемиса. 

Медленно я придвигаюсь к нему и просовываю голову сквозь траву. Последние метры до песчаной полосы мы ползли по-пла-стунски. 

— Ничего не видно, — говорю я ему. 

— Потому что ничего нет, 

— И поста нет? 

— Вот если они примутся стрелять, когда мы будем уходить, значит, есть. Ну пошли, приятель. 

Он встает на ноги и с усилием вскидывает мешок на плечо, Я делаю то же самое. Мешок, похоже, весит уже не сто либр, а пятьсот. 

— Все это скоро кончится, приятель, — вдруг говорит он. 

— Что? 

— Да все это. Война, Батиста долго не продержится, 

— Может быть. 

— Да уж точно. 

Теперь нам, задыхаясь от тяжести мешков, нужно поднимать ся вверх по склону. 

В эту минуту ни он, ни я ничего еще не знали, но в одном Артемиса оказался прав — через шесть месяцев Батиста на са-молете удрал с острова, который он хотел сделать одной огромной могилой. 

Но в другом Артемиса ошибся — война еще только начиналась, 

Часть I 

Дни 

... за проявленный героизм... 

ВТОРНИК 

Он взглянул на свои «Сейко-5». 20.28 вечера. Вторник 6 октября 1968 года. Конечно, точно в 20.30 он выйдет в эфир с отзывом БРО, на волне 37 метров — это длина, соответствующая графику передач на этот день. Его передатчик — транзистор РТ-48А уже открыт. Перед ним на ночном столике лежит ответ для Вальтера. 

Он зажигает сигарету. Еще минута, и его передатчик заработает в тысяча триста девятый раз. Он вытягивает ноги и вдруг вспоминает, что с полудня у него не было и крошки вд рту. 

20.29 — он кладет палец на клавишу. 

Тридцать секунд... двадцать... десять... 

20.30. 

И вот уже он превращает в высокочастотные сигналы ряды цифр: 4758... 9786... 2534.;. 

Минут пять спустя все было закончено. Он немного Подождал, потом выключил передатчик и спрятал его в Кожаный чемодан, лежавший на ночном столике. Взял пачку сигарет к зажигалку, отодвинул магнитную задвижку, которой на всякий случай, помимо основной, запирал дверь й вышел из комнаты. 

Как всегда, за нее было уплачено вперед. Последние пять лет он отправлял свои сообщения Вальтеру откуда-нибудь из многочисленных отелей или мотелей Майами-Бич и приобрел хорошую практику. 

Его «форд-торино» стоял в конце покрытой гравием площадки паркинга, принадлежащего мотелю. Он включил зажигание и мягко вывел, машину на шоссе. Он жил на Юго-Западе в большом доме, стоящем на углу авеню 27 и улицы 8. 

Полчаса спустя он уже ставил машину в гараж на Двенадцатой улице в двух кварталах от квартиры. 

Ничего интересного. Едва Стюарт Дьюк кинул взгляд на бумагу, которую ему передал Гарри Терц, как срайу понял это.. 

Нелегко ему приходится, й дело вовсе не в профессиональной гордости старика. Читая с видимым вниманием последний абзац донесения, он провел пальцами по редким волосам. В кабинете стояла мертвая тишина, которую нарушал лишь легкий гул аппарата кондиционированного воздуха. 

Наконец он поднял глаза, и взгляд его наткнулся на лицо Гарри, окруженное густой бородой, лицо, на котором проступал толстый шрам в форме полумесяца, а в усталых старческих глазах светилась неуверенность. 

— Хорошо, — сказал Дьюк. — Очень хорошо. 

— Правда? — с мучительным беспокойством спросил Гарри. — Правда, — пробормотал Дьюк, закрывая папку. — Очень полезно. 

Он снял колпачок авторучки и пометил в блокноте имя и адрес: Рональд Хэйвард, 1345, Николас-авеню, Вест Сайд, Манхэттен. Он вырвал листок и поверх алюминиево-стеклянного Отола