Познакомились мы в китайской лавочке, куда ученики из школы имени Эдисона ходили есть фруктовое мороженое. 

«Как тебя зовут?» 

«Лукреция Борджа», — ответила она, продолжая с удовольствием лакомиться мороженым. 

«Ну, а я — Летучий Голландец». 

Пару кварталов я шел за ней следом. 

«Ты здесь живешь?» 

«Да, недалеко». 

— Тогда, помнишь? — говорю я ей теперь, — ты не хотела мне сказать, как тебя зовут. 

— Зато я знала твое имя. 

— Знала? Откуда оке? 

— А вот так, вот так. 

— Что это значит «вот так, вот так»? Она засмеялась. 

— Моя разведка мне донесла. 

Мы оба смеемся. И я ее наконец целую. Грубо погружаюсь губами в ее губы, учебник физики падает на траву, и моя рука ищет под кофточкой ее маленькие упругие груди. 

Панамка прочно сидела на голове, и уже не спадали на лоб непокорные завитки каштановых волос. Старательно она надела темные очки и посмотрела на меня. 

Потом улыбнулась: 

- Я постарела? 

— Нет, все такая же, — прошептал я. 

— Ну, не будем преувеличивать. 

Несколько секунд она пристально смотрела на меня сквозь дымчатые стекла; улыбка постепенно сходила с губ, и они плотно сомкнулись. 

Я снова посмотрел на море, захватил горсть песку и стал медленно сыпать его сквозь пальцы. 

— Ты вышла замуж? — спросил я ее, глядя на золотой холмик, выраставший у меня под рукой. 

Послышался приглушенный треск мотора прогулочной лодочки из Бакуранао, которая медленно подходила к причалу. 

— Лучше расскажи о себе, — попросила она. 

«Не так уж и много я могу рассказать, — сказала она. — Мне восемнадцать, я учусь, родилась в Фоменто...» 

Я рассмеялся: «Да это невозможно!» 

«Что?» — удивилась она. 

«Я ведь тоже родился в Фоменто. Совсем маленьким меня перевезли в Гавану». 

Она тоже рассмеялась и выбросила стаканчик из-под мороженого. Я поспешно предложил ей мой носовой платок, чтобы вытереть пальцы. 

«Можно, я провожу тебя до дому?» 

«До угла». 

«А где ты живешь?» 

«На углу улицы Акоста и Хуан Делъгадо». 

«А я на углу Эредиа и Либертад». 

«Это далеко». 

«Неважно. Я все равно провожу тебя домой». 

— Паспорт? — спрашивает меня таможенник. 

Я лишь улыбаюсь в ответ. У меня пятидневная щетина, и я совсем сгорел на солнце. Ему что — никто так и не объяснил, что я убежал с Кубы на речной лодчонке, почти умер от жажды в Карибском море и меня подобрала североамериканская береговая охрана? Или он думает, что, удирая, мне следовало бы еще запастись и паспортом? 

— Извините, — бормочет он. 

Ну и тип, прямо для рекламы пива: круглые румяные щеки, русые волосы и сильный, словно племенной бык. Сказал мне, что очень сожалеет. О чем это он сожалеет? О том, что я все-таки добрался до Соединенных Штатов, или о том, что мне пришлось столько вытерпеть во время плавания по Мексиканскому заливу, кишащему акулами? 

Но смотрит он на меня с симпатией. Если я не ошибаюсь, он извинился за собственную глупость. 

Интересно, как это у потерпевшего кораблекрушение может быть еще и паспорт? 

Из металлической коробки он достает белую карточку и начинает тщательно заполнять ее. Мне он объясняет, что это эмигрантская карточка «под честное слово». (Он заполняет ее согласно инструкции печатными буквами.) 

— Ваша фамилия? 

— Вилья Солана. 

— «Солана» с одним «л»? 

— Да, с одним. 

— Ваш адрес в Соединенных Штатах? 

Какой же такой мой адрес в США могу я ему дать? Отвечаю, что у меня в США нет семьи. 

— Друзья? 

— Друзья? Нет, никого. 

Но функционера это не тревожит. Многие приезжают в Соединенные Штаты, не имея ни малейшего представления, где и как они будут жить. Я-то, по крайней мере, хорошо говорю по-английски и я молод. Наверное, об этом он и подумал, потому то вдруг с явной симпатией подмигивает мне. 

— Олл райт, мистер Вилья. У вас есть деньги? 

Деньги? Да, мне удалось вывезти с Кубы 300 долларов. Полчаса спустя с удостоверением в руках я выхожу из здания эмигрантского центра. На следующий день мне предстоит явиться в центр по трудоустройству (он записал мне адрес) и получить там карточку политэмигранта, которая дает право на шестидесятидолларовую ежемесячную субсидию и... что еще? Больше ничего. 

Сейчас самое главное побриться, вымыться, купить кое-что из одежды и найти дешевую гостиницу. Я пускаюсь в путь по 26-й улице. Несмотря на то, что по виду я очень отличаюсь от прохожих, на меня не обращают внимания. Правда, я не оборванец, одежда только очень сильно помята. Наверняка где-то поблизости есть парикмахерская. Да, вот в трех кварталах «Чарльз барбер шоп». В салоне три кресла, но занято лишь одно. 

— Прошу сюда, мистер, — произносит по-английски с акцентом, напоминающим вкус мексиканского перца, лысый в толстых черных очках парикмахер, облаченный в девственно белый халат. 

— Подстригите и побрейте, — отвечаю я ему на всякий случай по-испански. 

В его взгляде явное неудовольствие. Похоже, кто-то из кубинцев остался ему должен. 

— Мексиканец? — спрашиваю я его, пока он повязывает мне на шею белоснежную крахмальную салфетку. 

— Йес, сэр. 

Он ответил мне по-английски — верный признак того, что не расположен вступать в разговор. Но у меня нет желания сдаваться. 

— Я ищу какой-нибудь дешевый отель, — продолжаю я опять-таки по-испански, в то время как он резким движением откидывает кресло назад. 

— Здесь вблизи такого нет, — отвечает мне он теперь тоже на испанском. Он мылит мне подбородок; прекрасный аромат (так пахнет шоколад, если только можно привести это сравнение) пены. 

— Не обязательно близко отсюда. Все равно где. Он долго молчит, продолжая мылить мне лицо. 

Я закрываю глаза. 

— Есть один вполне приличный. Отель «Сильвия». 

Мне отвечает явно не парикмахер-мексиканец. Это кубинский акцент. Приоткрыв глаза, я вижу говорящего: старик, сидевший на первом кресле, его только что побрили. 

— Спасибо, — отвечаю я ему. — Это далеко отсюда?