- Подумай, что ты говоришь! Где это слыхано, чтобы люди переезжали в более просторный дом только потому, что они пригласили к себе друзей? 

- А чем плохая мысль? Мне кажется, это вполне разумное решение. Ты же сама говоришь, что здесь нет места, из этого следует, что надо переехать. 

- Из этого следует, что не надо приглашать людей, - возразила мама. 

- Не думаю, чтобы жизнь отшельников пошла нам на пользу, - сказал Ларри. - Я ведь пригласил их только ради тебя. Все они очень славные люди. Я думал, что ты им обрадуешься. И жизнь твоя стала бы тогда чуточку веселей. 

- Спасибо, она у меня и так достаточно веселая, - с достоинством ответила мама. 

- Теперь я просто не представляю, что тут можно сделать. - Не понимаю, милый, почему им нельзя остановиться в "Швейцарском пансионате"? 

- Нельзя же пригласить людей к себе, а потом выставить их в третьеразрядную гостиницу. 

- Сколько человек ты пригласил? - спросила мама. - О, совсем немного... двоих-троих. Они приедут не все сразу. Думаю, что они будут поступать партиями. 

- Можешь ты мне все-таки сказать, сколько человек ты пригласил? - настаивала мама. 

- Я просто не помню. Некоторые из них мне не ответили, но это ничего не значит... они, может быть, уже едут и думают, что уведомлять нас об этом не стоит. Во всяком случае, если ты будешь рассчитывать свой бюджет на семь или восемь человек, это как раз достаточно. 

- Ты хочешь сказать, вместе с нами? 

- Нет, нет, я имею в виду семь или восемь человек плюс наша семья. 

- Но это же просто смешно, Ларри. Мы при всем желании не сможем втиснуть в этот дом тринадцать человек. 

- Значит, надо переезжать. Я предлагаю тебе очень разумный выход. Не понимаю, о чем тут еще можно спорить? 

- Не болтай чепухи, милый. Если мы даже переедем в дом, где могут поместиться тринадцать человек, что нам делать с лишней площадью потом, когда они уедут? 

- Пригласим еще гостей, - ответил Ларри, удивленный тем, что мама сама не додумалась до такой простой вещи. 

Мама застыла с открытым ртом, очки ее съехали куда-то в сторону. 

- Послушай, Ларри, - выговорила она наконец. - Ты выводишь меня из терпения. 

- Ты просто несправедлива ко мне. Я же не виноват, что твое хозяйство рушится от приезда нескольких гостей. 

- Нескольких гостей! - воскликнула мама. - Рада узнать, что восемь человек - это несколько гостей, как ты считаешь. - Я считаю, что ты занимаешь самую неразумную позицию. - А в том, что ты пригласил людей и не предупредил меня, не было ничего неразумного? 

Ларри обиженно посмотрел на нее и вновь взялся за книгу. - Ну, я сделал все, что мог, - сказал он. - Большего я сделать не могу. 

Наступила продолжительная пауза, в течение которой Ларри спокойно читал свою книгу, а мама расставляла розы в вазочки с водой и с ворчанием разносила их по комнате. 

- Ну что ты лежишь, как бревно? - сказала она немного спустя. - В конце концов это твои друзья. Ты и должен о них заботиться. 

Ларри со страдальческим видом отложил книгу. - Не понимаю, что я должен делать? - сказал он. - Ты же отвергла все мои предложения. 

- Если бы это были разумные предложения, я бы их не отвергала. 

- Не вижу ничего неприемлемого во всем, что я предлагал. - Но, Ларри, милый, будь благоразумен. Нельзя же бросаться в новый дом только потому, что к нам приезжают люди. Да мы и не успеем уже его найти. И потом - уроки Джерри. - При желании все это можно легко уладить. - В другой дом мы не поедем, - твердо заявила мама. - Это я уже решила. 

Мама поправила очки, с вызовом поглядела на Ларри и гордой походкой отправилась на кухню, каждым своим шагом выражая решимость. 

7. Бледно-желтый дом 

Это был высокий, просторный венецианский особняк с выцветшими бледно-желтыми стенами, зелеными ставнями и буровато-красной крышей. Он стоял на холме у моря в окружении заброшенных оливковых рощ и безмолвных садов, где росли лимоны и апельсины. Все здесь наводило на грустные мысли о прошлом: дом с облупленными, потрескавшимися стенами, огромные гулкие комнаты, веранды, засыпанные прошлогодними листьями и так густо заплетенные виноградом, что в нижнем этаже постоянно держались зеленые сумерки. С одной стороны тянулся маленький, запущенный садик с каменной оградой и чугунными ржавыми воротами. Там над заросшими дорожками раскинулись розы, анемоны, герань, а мандариновые деревья были так густо усыпаны цветами, что от их запаха кружилась голова. В цитрусовых садах все было тихо и спокойно, только гудение пчел доносилось оттуда да изредка птичий щебет. Заброшенный дом постепенно ветшал, и все вокруг приходило в запустение на этом холме, обращенном к сияющему морю и к темным, изрезанным горам Албании. Все тут лежало как бы в полусне, напоенное весенним солнцем и отданное во власть мхам, папоротникам и зарослям мелких поганок. 

Место присмотрел, разумеется, Спиро, он же постарался организовать наш переезд с наименьшей суетой и наибольшей эффективностью. Через два дня после того, как мы впервые увидели дом, длинные дощатые телеги, нагруженные нашим имуществом, вереницей потянулись по пыльным дорогам, а на четвертый день мы уже устраивались на новом месте. 

На краю усадьбы в небольшом домике жил садовник с женой. Эта чета преклонного возраста, казалось, дряхлела вместе с особняком. Садовник обязан был наполнять чаны водой, собирать фрукты, давить оливки и раз в год, подвергаясь яростным атакам пчел, извлекать мед из семнадцати ульев, расставленных под лимонными деревьями. Как-то в минуту непомерного душевного подъема мама пригласила его жену поработать в нашем доме. Звали ее Лугареция. Это была худая, неприветливая на вид женщина, у которой из-под шпилек и гребенок вечно выбивались пряди волос. Как вскоре выяснилось, Лугареция была необыкновенно обидчивой, малейшее замечание о ее работе, в какой бы вежливой форме оно ни выражалось, источало из ее карих глаз обильные слезы, будто на нее обрушивалось горе. Смотреть на это не было никаких сил, и скоро мама вообще перестала делать ей замечания.