- Тогда, профессор, ввиду вашего упорного противодействия, - Сказал взволнованный Швондер, - мы подадим на вас жалобу в высшие инстанции. 

- Ага, - молвил Филипп Филиппович, - так? - И голос его принял подозрительно вежливый оттенок, - одну минуточку попрошу вас подождать. 

"Вот это парень, - в восторге подумал пес, - весь в меня. Ох, тяпнет он их сейчас, ох, тяпнет. Не знаю еще - каким способом, но так тяпнет... Бей их! Этого голенастого взять сейчас повыше сапога за подколенное сухожилие... Р-р-р..." 

Филипп Филиппович, стукнув, снял трубку с телефона и сказал в нее так: 

- Пожалуйста... Да... Благодарю вас. Петра Александровича попросите, пожалуйста. Профессор Преображенский. Петр Александрович? Очень рад, что вас застал. Благодарю вас, здоров. Петр Александрович, ваша операция отменяется. Что? Совсем отменяется. Равно, как и все остальные операции. Вот почему: я прекращаю работу в Москве и вообще в России... Сейчас ко мне вошли четверо, из них одна женщина, переодетая мужчиной, и двое вооруженных револьверами и терроризировали меня в квартире с целью отнять часть ее. 

- Позвольте, профессор, - начал Швондер, меняясь в лице. 

- Извините... У меня нет возможности повторить все, что они говорили. Я не охотник до бессмыслиц. Достаточно сказать, что они предложили мне отказаться от моей смотровой, другими словами, поставили меня в необходимость оперировать вас там, где я до сих пор резал кроликов. В таких условиях я не только не могу, но и не имею права работать. Поэтому я прекращаю деятельность, закрываю квартиру и уезжаю в сочи. Ключи могу передать Швондеру. Пусть он оперирует. 

Четверо застыли. Снег таял у них на сапогах. 

- Что же делать... Мне самому очень неприятно... Как? О, нет, Петр Александрович! О нет. Больше я так не согласен. Терпение мое лопнуло. Это уже второй случай с августа месяца. Как? Гм... Как угодно. Хотя бы. Но только условие: кем угодно, когда угодно, что угодно, но чтобы была такая бумажка, при наличии которой ни Швондер, ни кто другой не мог бы даже подойти к двери моей квартиры. Тщательная бумажка. Фактическая. Настоящая! Броня. Чтобы имя даже не упоминалось. Кончено. Я для них умер. Да. Пожалуйста. Кем? Ага... Ну, это другое дело. Ага... Сейчас передаю трубку. Будьте любезны, - змеиным голосом обратился Филипп Филиппович к Швондеру, - сейчас с вами будут говорить. 

- Позвольте, профессор, - сказал Швондер, то вспыхивая, то угасая, - вы извините наши слова. 

- Попрошу вас не употреблять таких выражений. 

Швондер растерянно взял шапку и молвил: 

- Я слушаю. Да... Председатель домкома... Нет, действовали по правилам... Так у профессора и так совершенно исключительное положение... Мы знаем об его работе. Целых пять комнат хотели оставить ему... Ну, хорошо.. Так... Хорошо... 

Совершенно красный, он повесил трубку и повернулся. 

Как оплевал! Ну и парень! - Восхищенно думал пес, - что он, слово, что ли, такое знает? Ну теперь меня бить - как хотите, а никуда отсюда не уйду. 

Трое, открыв рты, смотрели на оплеванного Швондера. 

- Это какой-то позор! - Не своим голосом вымолвил тот. 

- Если бы сейчас была дискуссия, - начала женщина, волнуясь и загораясь румянцем, - я бы доказала Петру Александровичу... 

- Виноват, вы не сию минуту хотите открыть эту дискуссию? - Вежливо спросил Филипп Филиппович. 

Глаза женщины загорелись. 

- Я понимаю вашу иронию, профессор, мы сейчас уйдем... Только я, как заведующий культотделом дома... 

- За-ве-дующая, - поправил ее Филипп Филиппович. 

- Хочу предложить вам, - тут женщина из-за пазухи вытащила несколько ярких и мокрых от снега журналов, - взять несколько журналов в пользу детей германии. По полтиннику штука. 

- Нет, не возьму, - кратко ответил Филипп Филиппович, покосившись на журналы. 

Совершенное изумление выразилось на лицах, а женщина покрылась клюквенным налетом. 

- Почему же вы отказываетесь? 

- Не хочу. 

- Вы не сочувствуете детям германии? 

- Сочувствую. 

- Жалеете по полтиннику? 

- Нет. 

- Так почему же? 

- Не хочу. 

Помолчали. 

- Знаете ли, профессор, - заговорила девушка, тяжело вздохнув, - если бы вы не были европейским светилом, и за вас не заступались бы самым возмутительным образом (блондин дернул ее за край куртки, но она отмахнулась) лица, которых, я уверена, мы еще разъясним, вас следовало бы арестовать. 

- А за что? - С любопытством спросил Филипп Филиппович. 

- Вы ненавистник пролетариата! - Гордо сказала женщина. 

- Да, я не люблю пролетариата, - печально согласился Филипп Филиппович и нажал кнопку. Где-то прозвенело. Открылась дверь в коридор. 

- Зина, - крикнул Филипп Филиппович, - подавай обед. Вы позволите, господа? 

Четверо молча вышли из кабинета, молча прошли приемную, переднюю и слышно было, как за ними закрылась тяжело и звучно парадная дверь. 

Пес встал на задние лапы и сотворил перед Филиппом Филипповичем какой-то намаз. 

3. 

На разрисованных райскими цветами тарелках с черной широкой каймой лежала тонкими ломтиками нарезанная семга, маринованные угри. На тяжелой доске кусок сыра со слезой, и в серебряной кадушке, обложенной снегом, - икра. Меж тарелками несколько тоненьких рюмочек и три хрустальных графинчика с разноцветными водками. Все эти предметы помещались на маленьком мраморном столике, уютно присоединившемся к грома резного дуба буфету, изрыгающему пучки стеклянного и серебряного света. Посреди комнаты - тяжелый, как гробница, стол, накрытый белой скатертью, а на ней два прибора, салфетки, свернутые в виде папских тиар, и три темных бутылки. 

Зина внесла серебряное крытое блюдо, в котором чт чало. Запах от блюда шел такой, что рот пса немедленно наполнился жидкой слюной. "Сады Семирамиды"! - Подумал он и застучал по паркету хвостом, как палкой. 

- Сюда их, - хищно скомандовал Филипп Филиппович. - Доктор Борменталь, умоляю вас, оставьте икру в покое. И если хотите послушаться доброго совета: налейте не английской, а обыкновенной русской водки.