- Я слишком известен в Москве, профессор. Что же мне делать? 

- Господа, - возмущенно кричал Филипп Филиппович, - нельзя же так. Нужно сдерживать себя. Сколько ей лет? 

- Четырнадцать, профессор... Вы понимаете, огласка погубит меня. На днях я должен получить заграничную командировку. 

- Да ведь я же не юрист, голубчик... Ну, подождите два года и женитесь на ней. 

- Женат я, профессор. 

- Ах, господа, господа! 

Двери открывались, сменялись лица, гремели инструменты в шкафе, и Филипп Филиппович работал, не покладая рук. 

Похабная квартирка. - Думал пес, но до чего хорошо! А на какого черта я ему понадобился? Неужели же жить оставит? Вот чудак! Да ведь ему только глазом мигнуть, он таким бы псом обзавелся, что ахнуть! А может, я и красивый. Видно, мое счастье! А сова эта дрянь... Наглая. 

Окончательно пес очнулся глубоким вечером, когда звоночки прекратились и как раз в то мгновение, когда дверь впустила особенных посетителей. Их было сразу четверо. Все молодые люди и все одеты очень скромно. 

Этим что нужно? - Удивленно подумал пес. 

Гораздо более неприязненно встретил гостей Филипп Филиппович. Он стоял у письменного стола и смотрел на вошедших, как полководец на врагов. Ноздри его ястребиного носа раздувались. Вошедшие топтались на ковре. 

- Мы к вам, профессор, - заговорил тот из них, у кого на голове возвышалась на четверть аршина копна густейших вьющихся волос, - вот по какому делу... 

- Вы, господа, напрасно ходите без калош в такую погоду, - перебил его наставительно Филипп Филиппович, - во-первых, вы простудитесь, а, во-вторых, вы наследили мне на коврах, а все ковры у меня персидские. 

Тот, с копной, умолк и все четверо в изумлении уставились на Филиппа Филипповича. Молчание продолжалось несколько секунд и прервал его лишь стук пальцев Филиппа Филипповича по расписному деревянному блюду на столе. 

- Во-первых, мы не господа, - молвил, наконец, самый юный из четверых, персикового вида. 

- Во-первых, - перебил его Филипп Филиппович, - вы мужчина или женщина? 

Четверо вновь смолкли и открыли рты. На этот раз опомнился первый тот, с копной. 

- Какая разница, товарищ? - Спросил он горделиво. 

- Я - женщина, - признался персиковый юноша в кожаной куртке и сильно покраснел. Вслед за ним покраснел почему-то густейшим образом один из вошедших - блондин в папахе. 

- В таком случае вы можете оставаться в кепке, а вас, милостивый государь, прошу снять ваш головной убор, - внушительно сказал Филипп Филиппович. 

- Я вам не милостивый государь, - резко заявил блондин, снимая папаху. 

- Мы пришли к вам, - вновь начал черный с копной. 

- Прежде всего - кто это мы? 

- Мы - новое домоуправление нашего дома, - в сдержанной ярости заговорил черный. - Я - Швондер, она - вяземская, он - товарищ Пеструхин и Шаровкин. И вот мы... 

- Это вас вселили в квартиру Федора Павловича саблина? 

- Нас, - ответил Швондер. 

- Боже, пропал калабуховский дом! - В отчаянии воскликнул Филипп Филиппович и всплеснул руками. 

- Что вы, профессор, смеетесь? 

- Какое там смеюсь?! Я в полном отчаянии, - крикнул Филипп Филиппович, - что же теперь будет с паровым отоплением? 

- Вы издеваетесь, профессор Преображенский? 

- По какому делу вы пришли ко мне? Говорите как можно скорее, я сейчас иду обедать. 

- Мы, управление дома, - с ненавистью заговорил Швондер, - пришли к вам после общего собрания жильцов нашего дома, на котором стоял вопрос об уплотнении квартир дома... 

- Кто на ком стоял? - Крикнул Филипп Филиппович, - потрудитесь излагать ваши мысли яснее. 

- Вопрос стоял об уплотнении. 

- Довольно! Я понял! Вам известно, что постановлением 12 сего августа моя квартира освобождена от каких бы то ни было уплотнений и переселений? 

- Известно, - ответил Швондер, - но общее собрание, рассмотрев ваш вопрос, пришло к заключению, что в общем и целом вы занимаете чрезмерную площадь. Совершенно чрезмерную. Вы один живете в семи комнатах. 

- Я один живу и работаю в семи комнатах, - ответил Филипп Филиппович, - и желал бы иметь восьмую. Она мне необходима под библиотеку. 

Четверо онемели. 

- Восьмую! Э-хе-хе, - проговорил блондин, лишенный головного убора, однако, это здорово. 

- Это неописуемо! - Воскликнул юноша, оказавшийся женщиной. 

- У меня приемная - заметьте - она же библиотека, столовая, мой кабинет - 3. Смотровая - 4. Операционная - 5. Моя спальня - 6 и комната прислуги - 7. В общем, не хватает... Да, впрочем, это неважно. Моя квартира свободна, и разговору конец. Могу я идти обедать? 

- Извиняюсь, - сказал четвертый, похожий на крепкого жука. 

- Извиняюсь, - перебил его Швондер, - вот именно по поводу столовой и смотровой мы и пришли поговорить. Общее собрание просит вас добровольно, в порядке трудовой дисциплины, отказаться от столовой. Столовых нет ни у кого в москве. 

- Даже у Айседоры Дункан, - звонко крикнула женщина. 

С Филиппом Филипповичем что-то сделалось, вследствие чего его лицо нежно побагровело и он не произнес ни одного звука, выжидая, что будет дальше. 

- И от смотровой также, - продолжал Швондер, - смотровую прекрасно можно соединить с кабинетом. 

- Угу, - молвил Филипп Филиппович каким-то странным голосом, - а где же я должен принимать пищу? 

- В спальне, - хором ответили все четверо. 

Багровость Филиппа Филипповича приняла несколько сероватый оттенок. 

- В спальне принимать пищу, - заговорил он слегка придушенным голосом, - в смотровой читать, в приемной одеваться, оперировать в комнате прислуги, а в столовой осматривать. Очень возможно, что айседора дункан так и делает. Может быть, она в кабинете обедает, а кроликов режет в ванной. Может быть. Но я не айседора дункан!.. - Вдруг рявкнул он и багровость его стала желтой. - Я буду обедать в столовой, а оперировать в операционной! Передайте это общему собранию и покорнейше вас прошу вернуться к вашим делам, а мне предоставить возможность принять пищу там, где ее принимают все нормальные люди, то есть в столовой, а не в передней и не в детской.