От интереса у пса даже прошла тошнота. 

Тяу, тяу!.. - Он легонько потявкал. 

- Молчать! Как сон, голубчик? 

- Хе-хе. Мы одни, профессор? Это неописуемо, - конфузливо заговорил посетитель. - Пароль д'оннер - 25 лет ничего подобного, - субъект взялся за пуговицу брюк, - верите ли, профессор, каждую ночь обнаженные девушки стаями. Я положительно очарован. Вы - кудесник. 

- Хм, - озабоченно хмыкнул Филипп Филиппович, всматриваясь в зрачки гостя. 

Тот совладал, наконец, с пуговицами и снял полосатые брюки. Под ними оказались невиданные никогда кальсоны. Они были кремового цвета, с вышитыми на них шелковыми черными кошками и пахли духами. 

Пес не выдержал кошек и гавкнул так, что субьект подпрыгнул. 

- Ай! 

- Я тебя выдеру! Не бойтесь, он не кусается. 

- Я не кусаюсь? - Удивился пес. 

Из кармана брюк вошедший выронил на ковер маленький конвертик, на котором была изображена красавица с распущенными волосами. Субъект подпрыгнул, наклонился, подобрал ее и густо покраснел. 

- Вы, однако, смотрите, - предостерегающе и хмуро сказал Филипп Филиппович, грозя пальцем, - все-таки, смотрите, не злоупотребляйте! 

- Я не зло... - Смущенно забормотал субъект, продолжая раздеваться, - я, дорогой профессор, только в виде опыта. 

- Ну, и что же? Какие результаты? - Строго спросил Филипп Филиппович. 

Субъект в экстазе махнул рукой. 

- 25 Лет, клянусь богом, профессор, ничего подобного. Последний раз в 1899-м году в Париже на рю де ла пэ. 

- А почему вы позеленели? 

Лицо пришельца затуманилось. 

- Проклятая жиркость! ("Жиркость" - сов. учреждение по изготовлению косметических средств). Вы не можете себе представить, профессор, что эти бездельники подсунули мне вместо краски. Вы только поглядите, бормотал субьект, ища глазами зеркало. - Им морду нужно бить! - Свирепея, добавил он. - Что же мне теперь делать, профессор? - Спросил он плаксиво. 

- Хм, обрейтесь наголо. 

- Профессор, - жалобно восклицал посетитель, - да ведь они опять седые вырастут. Кроме того, мне на службу носа нельзя будет показать, я и так уже третий день не езжу. Эх, профессор, если бы вы открыли способ, чтобы и волосы омолаживать! - Не сразу не сразу, мой дорогой, 

- бормотал Филипп Филиппович. 

Наклоняясь, он блестящими глазами исследовал голый живот пациента: 

- Ну, что ж, - прелестно, все в полном порядке. Я даже не ожидал, сказать по правде, такого результата. "Много крови, много песен...". Одевайтесь, голубчик! 

- "Я же той, что всех прелестней!.." - Дребезжащим, как сковорода, голосом подпел пациент и, сияя, стал одеваться. Приведя себя в порядок, он, подпрыгивая и распространяя запах духов, отсчитал Филиппу Филипповичу пачку белых денег и нежно стал жать ему обе руки. 

- Две недели можете не показываться, - сказал Филипп Филиппович, - но все-таки прошу вас: будьте осторожны. 

- Профессор! - Из-за двери в экстазе воскликнул голос, - будьте совершенно спокойны, - он сладостно хихикнул и пропал. 

Рассыпной звонок пролетел по квартире, лакированная дверь открылась, вошел тяпнутый, вручил Филиппу Филипповичу листок и заявил: 

- Годы показаны неправильно. Вероятно, 54-55. Тоны сердца глуховаты. 

Он исчез и сменился шуршащей дамой в лихо заломленной набок шляпе и со сверкающим колье на вялой и жеваной шее. Странные черные мешки висели у нее под глазами, а щеки были кукольно-румяного цвета. Она сильно волновалась. 

- Сударыня! Сколько вам лет? - Очень сурово спросил ее Филипп 

Филиппович. 

Дама испугалась и даже побледнела под коркой румян. 

- Я, профессор, клянусь, если бы вы знали, какая у меня драма!.. 

- Лет вам сколько, сударыня? - Еще суровее повторил Филипп Филиппович. 

- Честное слово.. Ну, сорок пять... 

- Сударыня, - возопил Филипп Филиппович, - меня ждут. Не задерживайте, пожалуйста. Вы же не одна! 

Грудь дамы бурно вздымалась. 

- Я вам одному, как светилу науки. Но клянусь - это такой ужас... 

- Сколько вам лет? - Яростно и визгливо спросил Филипп Филиппович и очки его блеснули. 

- Пятьдесят один! - Корчась со страху ответила дама. 

- Снимайте штаны, сударыня, - облегченно молвил Филипп Филиппович и указал на высокий белый эшафот в углу. 

- Клянусь, профессор, - бормотала дама, дрожащими пальцами расстегивая какие-то кнопки на поясе, - этот мориц... Я вам признаюсь, как на духу... 

- "От севильи до гренады..." - Рассеянно запел Филипп Филиппович и нажал педаль в мраморном умывальнике. Зашумела вода. 

- Клянусь богом! - Говорила дама и живые пятна сквозь искусственные продирались на ее щеках, - я знаю - это моя последняя страсть. Ведь это такой негодяй! О, профессор! Он карточный шулер, это знает вся Москва. Он не может пропустить ни одной гнусной модистки. Ведь он так дьявольски молод. - Дама бормотала и выбрасывала из-под шумящих юбок скомканный кружевной клок. 

Пес совершенно затуманился и все в голове у него пошло кверху ногами. 

Ну вас к черту, - мутно подумал он, положив голову на лапы и задремав от стыда, - и стараться не буду понять, что это за штука - все равно не пойму. 

Очнулся он от звона и увидел, что Филипп Филиппович швырнул в таз какие-то сияющие трубки. 

Пятнистая дама, прижимая руки к груди, с надеждой глядела на Филиппа Филипповича. Тот важно нахмурился и, сев за стол, что-то записал. 

- Я вам, сударыня, вставляю яичники обезьяны, - объявил он и посмотрел строго. 

- Ах, профессор, неужели обезьяны? 

- Да, - непреклонно ответил Филипп Филиппович. 

- Когда же операция? - Бледнея и слабым голосом спрашивала дама. 

- "От севильи до гренады..." Угм... В понедельник. Ляжете в клинику с утра. Мой ассистент приготовит вас. 

- Ах, я не хочу в клинику. Нельзя ли у вас, профессор? 

- Видите ли, у себя я делаю операции лишь в крайних случаях. Это будет стоить очень дорого - 50 червонцев. 

- Я согласна, профессор! 

Опять загремела вода, колыхнулась шляпа с перьями, потом появилась лысая, как тарелка, голова и обняла Филиппа Филипповича. Пес дремал, тошнота прошла, пес наслаждался утихшим боком и теплом, даже всхрапнул и успел увидеть кусочек приятного сна: будто бы он вырвал у совы целый пук перьев из хвоста... Потом взволнованный голос тявкнул над головой.