- Иди, иди. 

Понимаем, понимаем, не извольте беспокоится. Куда вы, туда и мы. Вы только дорожку указывайте, а я уж не отстану, несмотря на отчаянный мой бок. 

С лестницы вниз: 

- Писем мне, Федор, не было? 

Снизу на лестницу почтительно: 

- Никак нет, Филипп Филиппович (интимно вполголоса вдогонку), - а в третью квартиру жилтоварищей вселили. 

Важный песий благотворитель круто обернулся на ступеньке и, перегнувшись через перила, в ужасе спросил: 

- Ну-у? 

Глаза его округлились и усы встали дыбом. 

Швейцар снизу задрал голову, приладил ладошку к губам и подтвердил: 

- Точно так, целых четыре штуки. 

- Боже мой! Воображаю, что теперь будет в квартире. Ну и что ж они? 

- Да ничего-с. 

- А Федор Павлович? 

- За ширмами поехали и за кирпичом. Перегородки будут ставить. 

- Черт знает, что такое! 

- Во все квартиры, Филипп Филиппович, будут вселять, кроме вашей. Сейчас собрание было, выбрали новое товарищество, а прежних - в шею. 

- Что делается. Ай-яй-яй... Фить-фить. 

Иду-с, поспеваю. Бок, изволите ли видеть, дает себя знать. Разрешите лизнуть сапожок. 

Галун швейцара скрылся внизу. На мраморной площадке повеяло теплом от труб, еще раз повернули и вот - бельэтаж. 

2. 

Учиться читать совершенно ни к чему, когда мясо и так пахнет за версту. Тем не менее (ежели вы проживаете в Москве, и хоть какие-нибудь мозги у вас в голове имеются), вы волей-неволей научитесь грамоте, притом безо всяких курсов. Из сорока тысяч московских псов разве уж какой-нибудь совершенный идиот не сумеет сложить из букв слово "колбаса". 

Шарик начал учиться по цветам. Лишь только исполнилось ему четыре месяца, по всей москве развесили зелено-голубые вывески с надписью мспо - мясная торговля. Повторяем, все это ни к чему, потому что и так мясо слышно. И путаница раз произошла: равняясь по голубоватому едкому цвету, Шарик, обоняние которого зашиб бензинным дымом мотор, вкатил вместо мясной в магазин электрических принадлежностей братьев голубизнер на мясницкой улице. Там у братьев пес отведал изолированной проволоки, она будет почище извозчичьего кнута. Этот знаменитый момент и следует считать началом Шариковского образования. Уже на тротуаре тут же Шарик начал соображать, что "голубой" не всегда означает "мясной" и, зажимая от жгучей боли хвост между задними лапами и воя, припомнил, что на всех мясных первой слева стоит золотая или рыжая раскоряка, похожая на санки. 

Далее, пошло еще успешней. "А" он выучил в "главрыбе" на углу моховой, потом и "б" - подбегать ему было удобнее с хвоста слова "рыба", потому что при начале слова стоял милиционер. 

Изразцовые квадратики, облицовывавшие угловые места в москве, всегда и неизбежно означали "сыр". Черный кран от самовара, возглавлявший слово, обозначал бывшего хозяина "чичкина", горы голландского красного, зверей приказчиков, ненавидевших собак, опилки на полу и гнуснейший дурно пахнущий бакштейн. 

Если играли на гармошке, что было немногим лучше "милой аиды", и пахло сосисками, первые буквы на белых плакатах черезвычайно удобно складывались в слово "неприли...", Что означало "неприличными словами не выражаться и на чай не давать". Здесь порою винтом закипали драки, людей били кулаком по морде, - иногда, в редких случаях, - салфетками или сапогами. 

Если в окнах висели несвежие окорока ветчины и лежали мандарины... Гау-гау... Га... Строномия.Если темные бутылки с плохой жидкостью... Ве-и-ви-на-а-вина... Елисеевы братья бывшие. 

Неизвестный господин, притащивший пса к дверям своей роскошной квартиры, помещавшейся в бельэтаже, позвонил, а пес тотчас поднял глаза на большую, черную с золотыми буквами карточку, висящую сбоку широкой, застекленной волнистым и розовым стеклом двери. Три первых буквы он сложил сразу: пэ-ер-о "про". Но дальше шла пузатая двубокая дрянь, неизвестно что означающая. "Неужто пролетарий"? Подумал Шарик с удивлением... "Быть этого не может". Он поднял нос кверху, еще раз обнюхал шубу и уверенно подумал: 

Нет, здесь пролетарием не пахнет. Ученое слово, а бог его знает что оно значит. 

За розовым стеклом вспыхнул неожиданный и радостный свет, еще более оттенив черную карточку. Дверь совершенно бесшумно распахнулась, и молодая красивая женщина в белом фартучке и кружевной наколке предстала перед псом и его господином. Первого из них обдало божественным теплом, и юбка женщины запахла, как ландыш. 

Вот это да, это я понимаю, - подумал пес. 

- Пожалуйте, господин Шарик, иронически пригласил господин, и 

Шарик благоговейно пожаловал, вертя хвостом. 

Великое множество предметов нагромождало богатую переднюю. Тут же запомнилось зеркало до самого пола, немедленно отразившее второго истасканного и рваного Шарика, страшные оленьи рога в высоте, бесчисленные шубы и галоши и опаловый тюльпан с электричеством под потолком. 

- Где же вы такого взяли, Филипп Филиппович? - Улыбаясь, спрашивала женщина и помогала снимать тяжелую шубу на черно-бурой лисе с синеватой искрой. - Батюшки! До чего паршивый! 

- Вздор говоришь. Где паршивый? - Строго и отрывисто спрашивал господин. 

По снятии шубы он оказался в черном костюме английского сукна, и на животе у него радостно и неярко сверкала золотая цепь. 

- Погоди-ка, не вертись, фить... Да не вертись, дурачок. Гм!.. Это не парши... Да стой ты, черт... Гм! А-а. Это ожог. Какой же негодяй тебя обварил? А? Да стой ты смирно!.. 

Повар, каторжник повар! - Жалобными глазами молвил пес и слегка подвыл. 

- Зина, - скомандовал господин, - в смотровую его сейчас же и мне халат. 

Женщина посвистала, пощелкала пальцами и пес, немного поколебавшись, последовал за ней. Они вдвоем попали в узкий тускло освещенный коридор, одну лакированную дверь миновали, пришли в конец, а затем попали налево и оказались в темной каморке, которая мгновенно не понравилась псу своим зловещим запахом. Тьма щелкнула и превратилась в ослепительный день, причем со всех сторон засверкало, засияло и забелело.