За одно можно поручиться: в квартире в этот вечер была полнейшая и ужаснейшая тишина. 

9. Эпилог 

Ночь в ночь через десять дней после сражения в смотровой в квартире профессора Преображенского, что в Обуховском переулке, ударил резкий звонок. 

- Уголовная милиция и следователь. Благоволите открыть. 

Забегали шаги, застучали, стали входить, и в сверкающей от огней приемной с заново застекленными шкафами оказалось масса народу. Двое в милицейской форме, один в черном пальто, с портфелем, злорадный и бледный председатель Швондер, юноша-женщина, швейцар Федор, Зина, Дарья Петровна и полуодетый Борменталь, стыдливо прикрывающий горло без галстука. 

Дверь из кабинета пропустила Филиппа Филипповича. Он вышел в известном всем лазоревом халате и тут же все могли убедиться сразу, что Филипп Филиппович очень поправился в последнюю неделю. Прежний властный и энергичный Филипп Филиппович, полный достоинства, предстал перед ночными гостями и извинился, что он в халате. 

- Не стесняйтесь, профессор, - очень смущенно отозвался человек в штатском, затем он замялся и заговорил. - Очень неприятно. У нас есть ордер на обыск в вашей квартире и, - человек покосился на усы Филиппа Филипповича и докончил, - и арест, в зависимости от результата. 

Филипп Филиппович прищурился и спросил: 

- А по какому обвинению, смею спросить, и кого? 

Человек почесал щеку и стал вычитывать по бумажке из портфеля. 

- По обвинению Преображенского, Борменталя, Зинаиды Буниной и Дарьи Ивановой в убийстве заведующего подотделом очистки мкх Полиграфа Полиграфовича Шарикова. 

Рыдания Зины покрыли конец его слов. Произошло движение. 

- Ничего я не понимаю, - ответил Филипп Филиппович, королевски вздергивая плечи, - какого такого Шарикова? Ах, виноват, этого моего пса... Которого я оперировал? 

- Простите, профессор, не пса, а когда он уже был человеком. Вот в чем дело. 

- То есть он говорил? - Спросил Филипп Филиппович, - это еще не значит быть человеком. Впрочем, это не важно. Шарик и сейчас существует, и никто его решительно не убивал. 

- Профессор, - очень удивленно заговорил черный человек поднял брови, - тогда его придется предъявить. Десятый день, как пропал, а данные, извините меня, очень нехорошие. 

- Доктор Борменталь, благоволите предъявить Шарика следователю, приказал Филипп Филиппович, овладевая ордером. 

Доктор Борменталь, криво улыбнувшись, вышел. 

Когда он вернулся и посвистал, за ним из двери кабинета выскочил пес странного качества. Пятнами он был лыс, пятнами на нем отрастала шерсть вышел он, как ученый циркач, на задних лапах, потом опустился на все четыре и осмотрелся. Гробовое молчание застыло в приемной, как желе. Кошмарного вида пес с багровым шрамом на лбу вновь поднялся на задние лапы и, улыбнувшись, сел в кресло. 

Второй милиционер вдруг перекрестился размашистым крестом и, отступив, сразу отдавил Зине обе ноги. 

Человек в черном, не закрывая рта, выговорил такое: 

- Как же, позвольте?.. Он служил в очистке... 

- Я его туда не назначал, - ответил Филипп Филиппович, - ему господин Швондер дал рекомендацию, если я не ошибаюсь. 

- Я ничего не понимаю, - растерянно сказал черный и обратился к первому милиционеру. - Это он? 

- Он, - беззвучно ответил милицейский. - Форменно он. 

- Он самый, - послышался голос Федора, - только, сволочь, опять оброс. 

- Он же говорил... Кхе... Кхе... 

- И сейчас еще говорит, но только все меньше и меньше, так что пользуйтесь случаем, а то он скоро совсем умолкнет. 

- Но почему же? - Тихо осведомился черный человек. 

Филипп Филиппович пожал плечами. 

- Наука еще не знает способов обращать зверей в людей. Вот я попробовал да только неудачно, как видите. Поговорил и начал обращаться в первобытное состояние. Атавизм. 

- Неприличными словами не выражаться, - вдруг гаркнул пес с кресла и встал. 

Черный человек внезапно побледнел, уронил портфель и стал падать на бок милицейский подхватил его сбоку, а Федор сзади. Произошла суматоха и в ней отчетливей всего были слышны три фразы: 

Филипп Филипповича: - Валерьянки. Это обморок. 

Доктора Борменталя: - Швондера я собственноручно сброшу с лестницы, если он еще раз появится в квартире профессора Преображенского. 

И Швондера: - Прошу занести эти слова в протокол. 

Серые гармонии труб играли. Шторы скрыли густую пречистенскую ночь с ее одинокой звездою. Высшее существо, важный песий благотворитель сидел в кресле, а пес Шарик, привалившись, лежал на ковре у кожаного дивана. От мартовского тумана пес по утрам страдал головными болями, которые мучали его кольцом по головному шву. Но от тепла к вечеру они проходили. И сейчас легчало, легчало, и мысли в голове у пса текли складные и теплые. 

"Так свезло мне, так свезло, - думал он, задремывая, - просто неописуемо свезло. Утвердился я в этой квартире. Окончательно уверен я, что в моем происхождении нечисто. Тут не без водолаза. Потаскуха была моя бабушка, царство ей небесное, старушке. Правда, голову всю исполосовали зачем-то, но это до свадьбы заживет. Нам на это нечего смотреть". 

В отделении глухо позвякивали склянки. Тяпнутый убирал в шкафах смотровой. 

Седой же волшебник сидел и напевал: - "К берегам священным Нила..." 

Пес видел страшные дела. Руки в скользких перчатках важный человек погружал в сосуд, доставал мозги, - упорный человек, настойчивый, все чего-то добивался, резал, рассматривал, щурился и пел: 

- "К берегам священным Нила..." 

49 

Михаил Булгаков: "Собачье сердце"