- Еще бы! Одни коты чего стоят! Человек с собачьим сердцем. 

- О нет, нет, - протяжно ответил Филипп Филиппович, - вы, доктор, делаете крупнейшую ошибку, ради бога не клевещите на пса. Коты - это временно... Это вопрос дисциплины и двух-трех недель. Уверяю вас. Еще какой-нибудь месяц, и он перестанет на них кидаться. 

- А почему не теперь? 

- Иван Арнольдович, это элементарно... Что вы на самом деле спрашиваете да ведь гипофиз не повиснет же в воздухе. Ведь он все-таки привит на собачий мозг, дайте же ему прижиться. Сейчас Шариков проявляет уже только остатки собачьего, и поймите, что коты - это лучшее из всего, что он делает. Сообразите, что весь ужас в том, что у него уж не собачье, а именно человеческое сердце. И самое паршивое из всех, которые существуют в природе! 

До последней степени взвинченный Борменталь сжал сильные худые руки в кулаки, повел плечами, твердо молвил: 

- Кончено. Я его убью! 

- Запрещаю это! - Категорически ответил Филипп Филиппович. 

- Да помилуйт... 

Филипп Филиппович вдруг насторожился, поднял палец. 

- Погодите-ка... Мне шаги послышались. 

Оба прислушались, но в коридоре было тихо. 

- Показалось, - молвил Филипп Филиппович и с жаром заговорил по-немецки в его словах несколько раз звучало русское слово "уголовщина". 

- Минуточку, - вдруг насторожился Борменталь и шагнул к двери. Шаги слышались явственно и приблизились к кабинету. Кроме того, бубнил голос Борменталь распахнул двери и отпрянул в изумлении. Совершенно пораженный Филипп Филиппович застыл в кресле. 

В освещенном четырехугольнике коридора предстала в одной ночной сорочке Дарья Петровна с боевым и пылающим лицом. И врача и профессора ослепило обилие мощного и, как от страху показалось обоим, совершенно голого тела. В могучих руках Дарья Петровна волокла что-то, и это "что-то", упираясь, садилось на зад и небольшие его ноги, крытые черным пухом, заплетались по паркету. "Что-то", конечно, оказалось Шариковым, совершенно потерянным, все еще пьяненьким, разлохмаченным и в одной рубашке. 

Дарья Петровна, грандиозная и нагая, тряхнула Шарикова, как мешок с картофелем, и произнесла такие слова: 

- Полюбуйтесь, господин профессор, на нашего визитера Телеграфа Телеграфовича. Я замужем была, а Зина - невинная девушка. Хорошо, что я проснулась. 

Окончив эту речь, Дарья Петровна впала в состояние стыда, вскрикнула, закрыла грудь руками и унеслась. 

- Дарья Петровна, извините ради бога, - опомнившись, крикнул ей вслед красный Филипп Филиппович. 

Борменталь повыше засучил рукава рубашки и двинулся к Шарикову. 

Филипп Филиппович заглянул ему в глаза и ужаснулся. 

- Что вы, доктор! Я запрещаю... 

Борменталь правой рукой взял Шарикова за шиворот и тряхнул его так, что полотно на сорочке спереди треснуло. 

Филипп Филиппович бросился наперерез и стал выдирать щуплого 

Шарикова из цепких хирургических рук. 

- Вы не имеете права биться! - Полузадушенный кричал Шариков, садясь наземь и трезвея. 

- Доктор! - Вопил Филипп Филиппович. 

Борменталь несколько пришел в себя и выпустил Шарикова, после чего тот сейчас же захныкал. 

- Ну, ладно, - прошипел Борменталь, - подождем до утра. Я ему устрою бенефис, когда он протрезвится. 

Тут он ухватил Шарикова под мышки и поволок его в приемную спать. 

При этом Шариков сделал попытку брыкаться, но ноги его не слушались. 

Филипп Филиппович растопырил ноги, отчего лазоревые полы разошлись, возвел руки и глаза к потолочной лампе в коридоре и молвил: 

- Ну-ну.. 

Бенефис Шарикова, обещанный доктором Борменталем, не состоялся, однако, на следующее утро по той причине, что Полиграф Полиграфович исчез из дома. Борменталь пришел в яростное отчаяние, обругал себя ослом за то, что не спрятал ключ от парадной двери, кричал, что это непростительно, и кончил пожеланием, чтобы Шариков попал под автобус. Филипп Филиппович сидел в кабинете, запустив пальцы в волосы, и говорил: 

- Воображаю, что будет твориться на улице... Вообража-а-ю. "От севильи до гренады", боже мой. 

- Он в домкоме еще может быть, - бесновался Борменталь и куда-то бегал. 

В домкоме он поругался с председателем Швондером до того, что тот сел писать заявление в народный суд хамовнического района, крича при этом, что он не сторож питомца профессора Преображенского, тем более, что этот питомец Полиграф не далее, как вчера, оказался прохвостом, взяв в домкоме якобы на покупку учебников в кооперативе 7 рублей. 

Федор, заработавший на этом деле три рубля, обыскал весь дом сверху до низу. Нигде никаких следов Шарикова не было. 

Выяснилось только одно - что Полиграф отбыл на рассвете в кепке, в шарфе и пальто, захватив с собой бутылку рябиновой в буфете, перчатки доктора Борменталя и все свои документы. Дарья Петровна и Зина, не скрывая, выразили свою бурную радость и надежду, что Шариков больше не вернется. У Дарьи Петровны Шариков занял накануне три рубля пятьдесят копеек. 

- Так вам и надо! - Рычал Филипп Филиппович, потрясая кулаками. Целый день звенел телефон, звенел телефон на другой день. Врачи принимали необыкновенное количество пациентов, а на третий день вплотную встал в кабинете вопрос о том, что нужно дать знать в милицию, каковая должна разыскать Шарикова в Московском омуте. 

И только что было произнесено слово "милиция", как благоговейную тишину обухова переулка прорезал лай грузовика и окна в доме дрогнули. Затем прозвучал уверенный звонок, и Полиграф Полиграфович вошел с необычайным достоинством, в полном молчании снял кепку, пальто повесил на рога и оказался в новом виде. На нем была кожаная куртка с чужого плеча, кожаные же потертые штаны и английские высокие сапожки со шнуровкой до колен. Неимоверный запах котов сейчас расплылся по всей передней. Преображенский и Борменталь точно по команде скрестили руки на груди, стали у притолоки и ожидали первых сообщений от Полиграфа Полиграфовича. Он пригладил жесткие волосы, кашлянул и осмотрелся так, что видно было: смущение Полиграф желает скрыть при помощи развязности. 

- Я, Филипп Филиппович, - начал он наконец говорить, - на должность поступил.