- Это - ваше дело, - со спокойным злорадством вымолвил Швондер, зародился или нет... В общем и целом ведь вы делали опыт, профессор! Вы и создали гражданина Шарикова. 

- И очень просто, - пролаял Шариков от книжного шкафа. Он вглядывался в галстук, отражавшийся в зеркальной бездне. 

- Я бы очень просил вас, - огрызнулся Филипп Филиппович, - не вмешиваться в разговор. Вы напрасно говорите "и очень просто" - это очень не просто. 

- Как же мне не вмешиваться, - обидчиво забубнил Шариков. Швондер немедленно его поддержал. 

- Простите, профессор, гражданин Шариков совершенно прав. Это его право - участвовать в обсуждении его собственной участи, в особенности постольку, поскольку дело касается документов. Документ - самая важная вещь на свете. 

В этот момент оглушительный трезвон над ухом оборвал разговор. 

Филипп Филиппович сказал в трубку: "да"... Покраснел и 

Закричал: 

- Прошу не отрывать меня по пустякам. Вам какое дело? - И он с силой всадил трубку в рогульки. 

Голубая радость разлилась по лицу Швондера. 

Филипп Филиппович, багровея, прокричал: 

- Одним словом, кончим это. 

Он оторвал листок от блокнота и набросал несколько слов, затем раздраженно прочитал вслух: 

- "Сим удостоверяю"... Черт знает, что такое... Гм... "Предьявитель сего - человек, полученный при лабораторном опыте путем операции на головном мозгу, нуждается в документах"... Черт! Да я вообще против получения этих идиотских документов. Подпись - "профессор Преображенский". 

- Довольно странно, профессор, - обиделся Швондер, - как это так вы документы называете идиотскими? Я не могу допустить пребывания в доме бездокументного жильца, да еще не взятого на воинский учет милицией. А вдруг война с империалистическими хищниками? 

- Я воевать не пойду никуда! - Вдруг хмуро тявкнул Шариков в шкаф. 

Швондер оторопел, но быстро оправился и учтиво заметил Шарикову: 

- Вы, гражданин Шариков, говорите в высшей степени несознательно. 

На воинский учет необходимо взяться. 

- На учет возьмусь, а воевать - шиш с маслом, - неприязненно ответил Шариков, поправляя бант. 

Настала очередь Швондера смутиться. Преображенский злобно и тоскливо переглянулся с Борменталем: "не угодно ли - мораль". Борменталь многозначительно кивнул головой. 

- Я тяжко раненный при операции, - хмуро подвыл Шариков, - меня, вишь, как отделали, - и он показал на голову. Поперек лба тянулся очень свежий операционный шрам. 

- Вы анархист-индивидуалист? - Спросил Швондер, высоко поднимая брови. 

- Мне белый билет полагается, - ответил Шариков на это. 

- Ну-с, хорошо-с, не важно пока, - ответил удивленный Швондер, - факт в том, что мы удостоверение профессора отправим в милицию и нам выдадут документ. 

- Вот что, э... - Внезапно перебил его Филипп Филиппович, очевидно терзаемый какой-то думой, - нет ли у вас в доме свободной комнаты? Я согласен ее купить. 

Желтенькие искры появились в карих глазах Швондера. 

- Нет, профессор, к величайшему сожалению. И не предвидится. 

Филипп Филиппович сжал губы и ничего не сказал. Опять как оглашенный загремел телефон. Филипп Филиппович, ничего не спрашивая, молча сбросил трубку с рогулек так, что она, покрутившись немного, повисла на голубом шнуре. Все вздрогнули. "Изнервничался старик", - подумал Борменталь, а Швондер, сверкая глазами, поклонился и вышел. 

Шариков, скрипя сапожным рантом, отправился за ним следом. 

Профессор остался наедине с Борменталем. Немного помолчав, Филипп Филиппович мелко потряс головой и заговорил. 

- Это кошмар, честное слово. Вы видите? Клянусь вам, дорогой доктор, я измучился за эти две недели больше, чем за последние 14 лет! Вот - тип, я вам доложу... 

В отдалении глухо треснуло стекло, затем вспорхнул заглушенный женский визг и тотчас потух. Нечистая сила шарахнула по обоям в коридоре, направляясь к смотровой, там чем-то грохнуло и мгновенно пролетело обратно. Захлопали двери, и в кухне отозвался низкий крик Дарьи Петровны. Затем завыл Шариков. 

- Боже мой, еще что-то! - Закричал Филипп Филиппович, бросаясь к дверям 

- Кот, - сообразил Борменталь и выскочил за ним вслед. Они понеслись по коридору в переднюю, ворвались в нее, оттуда свернули в коридор к уборной и ванной. Из кухни выскочила Зина и вплотную наскочила на Филиппа Филипповича. 

- Сколько раз я приказывал - котов чтобы не было, - в бешенстве закричал Филипп Филиппович. - Где он?! Иван Арнольдович, успокойте, ради бога, пациентов в приемной! 

- В ванной, в ванной проклятый черт сидит, - задыхаясь, закричала зина. 

Филипп Филиппович навалился на дверь ванной, но та не поддавалась. 

- Открыть сию секунду! 

В ответ в запертой ванной по стенам что-то запрыгало, обрушились тазы, дикий голос Шарикова глухо проревел за дверью: 

- Убью на месте... 

Вода зашумела по трубам и полилась. Филипп Филиппович налег на дверь и стал ее рвать. Распаренная Дарья Петровна с искаженным лицом появилась на пороге кухни. Затем высокое стекло, выходящее под самым потолком ванной в кухню, треснуло червиной трещиной и из него вывалились два осколка, а за ними выпал громаднейших размеров кот в тигровых кольцах и с голубым бантом на шее, похожий на городового. Он упал прямо на стол в длинное блюдо, расколов его вдоль, с блюда на пол, затем повернулся на трех ногах, а правой взмахнул, как будто в танце, и тотчас просочился в узкую щель на черную лестницу. Щель расширилась, и кот сменился старушечьей физиономией в платке. Юбка старухи, усеянная белым горохом, оказалась в кухне. Старуха указательным и большим пальцем обтерла запавший рот, припухшими и колючими глазами окинула кухню и произнесла с любопытством: 

- О, господи Иисусе! 

Бледный Филипп Филиппович пересек кухню и спросил старуху грозно: 

- Что вам надо? 

- Говорящую собачку любопытно поглядеть, - ответила старуха заискивающе и перекрестилась. 

Филипп Филиппович еще более побледнел, к старухе подошел вплотную и шепнул удушливо: 

- Сию секунду из кухни вон! 

Старуха попятилась к дверям и заговорила, обидевшись: