- Филипп Филиппович! - Раздраженно воскликнул Филипп Филиппович, - я вам не товарищ! Это чудовищно! "Кошмар, кошмар", - подумалось ему. 

- Уж, конечно, как же... - Иронически заговорил человек и победоносно отставил ногу, - мы понимаем-с. Какие уж мы вам товарищи! Где уж. Мы в университетах не обучались, в квартирах по 15 комнат с ванными не жили. Только теперь пора бы это оставить. В настоящее время каждый имеет свое право... 

Филипп Филиппович, бледнея, слушал рассуждения человека. Тот прервал речь и демонстративно направился к пепельнице с изжеванной папиросой в руке. Походка у него была развалистая. Он долго мял окурок в раковине с выражением, ясно говорящим: "На! На!". Затушив папиросу, он на ходу вдруг лязгнул зубами и сунул нос под мышку. 

- Пальцами блох ловить! Пальцами! - Яростно крикнул Филипп Филиппович, - и я не понимаю - откуда вы их берете? 

- Да что уж, развожу я их, что ли? - Обиделся человек, - видно, блохи меня любят, - тут он пальцами пошарил в подкладке под рукавом и выпустил в воздух клок рыжей легкой ваты. 

Филипп Филиппович обратил взор к гирляндам на потолке и забарабанил пальцами по столу. Человек, казнив блоху, отошел и сел на стул. Руки он при этом, опустив кисти, развесил вдоль лацканов пиджака. Глаза его скосились к шашкам паркета. Он созерцал свои башмаки и это доставляло ему большое удовольствие. Филипп Филиппович посмотрел туда, где сияли резкие блики на тупых носках, глаза прижмурил и заговорил: 

- Какое дело еще вы мне хотели сообщить? 

- Да что ж дело! Дело простое. Документ, Филипп Филиппович, мне надо. 

Филиппа Филипповича несколько передернуло. 

- Хм... Черт! Документ! Действительно... Кхм... А, может быть, это как-нибудь можно... - Голос его звучал неуверенно и тоскливо. 

- Помилуйте, - уверенно ответил человек, - как же так без документа? Это уж - извиняюсь. Сами знаете, человеку без документов строго воспрещается существовать. Во-первых домком..., 

- Причем тут домком? 

- Как это при чем? Встречают, спрашивают - когда ж ты, говорят, многоуважаемый, пропишешься? 

- Ах, ты, господи, - уныло воскликнул Филипп Филиппович, - встречаются, спрашивают... Воображаю, что вы им говорите. Ведь я же вам запрещал шляться по лестницам. 

- Что я, каторжный? - Удивился человек, и сознание его правоты загорелось у него даже в рубине. - Как это так "шляться"?! Довольно обидны ваши слова. Я хожу, как все люди. 

При этом он посучил лакированными ногами по паркету. 

Филипп Филиппович умолк, глаза его ушли в сторону. "Надо все-таки сдерживать себя", - подумал он. Подойдя к буфету, он одним духом выпил стакан воды. 

- Отлично-с, - поспокойнее заговорил он, - дело не в словах. Итак, что говорит этот ваш прелестный домком? 

- Что ж ему говорить... Да вы напрасно его прелестным ругаете. Он интересы защищает. 

- Чьи интересы, позвольте осведомиться? 

- Известно чьи - трудового элемента. 

Филипп Филиппович выкатил глаза. 

- Почему же вы - труженик? 

- Да уж известно - не нэпман. 

- Ну, ладно. Итак, что же ему нужно в защитах вашего революционного интереса? 

- Известно что - прописать меня. Они говорят - где ж это видано, чтоб человек проживал не прописанный в Москве. Это - раз. А самое главное учетная карточка. Я дезертиром быть не желаю. Опять же - союз, биржа... 

- Позвольте узнать, по чему я вас пропишу? По этой скатерти или по своему паспорту? Ведь нужно все-таки считаться с положением. Не забывайте, что вы... Э... Гм... Вы ведь, так сказать, - неожиданно явившееся существо, лабораторное. - Филипп Филиппович говорил все менее уверенно. 

Человек победоносно молчал. 

- Отлично-с. Что же, в конце концов, нужно, чтобы вас прописать и вообще устроить все по плану этого вашего домкома? Ведь у вас же нет ни имени, ни фамилии. 

- Это вы несправедливо. Имя я себе совершенно спокойно могу избрать. Пропечатал в газете и шабаш. 

- Как же вам угодно именоваться? 

Человек поправил галстук и ответил: 

- Полиграф Полиграфович. 

- Не валяйте дурака, - хмуро отозвался Филипп Филиппович, - я с вами серьезно говорю. 

Язвительная усмешка искривила усишки человека. 

- Что-то не пойму я, - заговорил он весело и осмысленно. - Мне по матушке нельзя. Плевать - нельзя. А от вас только и слышу: "дурак, дурак". Видно только профессорам разрешается ругаться в ресефесере. 

Филипп Филиппович налился кровью и, наполняя стакан, разбил его. Напившись из другого, подумал: "еще немного, он меня учить станет и будет совершенно прав. В руках не могу держать себя". 

Он повернулся на стуле, преувеличенно вежливо склонил стан и с железной твердостью произнес: 

- Из-вините. У меня расстроены нервы. Ваше имя показалось мне странным. Где вы, интересно знать, откопали себе такое? 

- Домком посоветовал. По календарю искали - какое тебе, говорят? Я и выбрал. 

- Ни в каком календаре ничего подобного быть не может. 

- Довольно удивительно, - человек усмехнулся, - когда у вас в смотровой висит. 

Филипп Филиппович, не вставая, закинулся к кнопке на обоях, и на звонок явилась Зина. 

- Календарь из смотровой. 

Протекла пауза. Когда Зина вернулась с календарем, Филипп Филиппович спросил: 

- Где? 

- 4-Го марта празднуется. 

- Покажите... Гм... Черт... В печку его, Зина, сейчас же. 

Зина, испуганно тараща глаза, ушла с календарем, а человек покачал укоризненно головою. 

- Фамилию позвольте узнать? 

- Фамилию я согласен наследственную принять. 

- Как? Наследственную? Именно? 

- Шариков. 

В кабинете перед столом стоял председатель домкома Швондер в кожаной тужурке. Доктор Борменталь сидел в кресле. При этом на румяных от мороза щеках доктора (он только что вернулся) было столь же растерянное выражение, как и у Филиппа Филипповича, сидящего рядом. 

- Как же писать? - Нетерпеливо спросил он. 

- Что же, - заговорил Швондер, - дело не сложное. Пишите удостоверение, гражданин профессор. Что так, мол, и так предъявитель сего действительно Шариков Полиграф Полиграфович, гм... Зародившийся в вашей, мол, квартире. 

Борменталь недоуменно шевельнулся в кресле. Филипп Филиппович дернул усом. 

- Гм... Вот черт! Глупее ничего себе и представить нельзя. Ничего он не зародился, а просто... Ну, одним словом...